14 янв. 2019 г.

Пожелтевшие письма с границы


… всем существам, без которых
мир не был бы так невыразимо прекрасен



СОДЕРЖАНИЕ




a.   НАЧАЛО ………. 4
b.   ЧЕ ПРОЖИЛ………. 9
c.    БУДУЧИ Ф………. 16
d.   ПИСЬМО………. 21
e.   ИЗ ПОМОЙНОГО ВЕДРА……….23
f.    СКОРО ОСЕНЬ………26
g.   ВЫГОВОР ОТ БУДДЫ ИЛИ ЗАПАСНОЙ ВЫХОД……….28
h.   ЕСЛИ БЫ……….32
i.     ПАСТОР. ЧИТТА ВРИТТИ НИРОДХАХ….38
j.    КОАН……….42
k.   ДАЛАЙ-ЛАМА……….46
l.     ГОРОД ЭДО……….49





Все вещи не имеют реальности,
А потому следует освободиться от идеи реальности вещей.
Тот, кто верит в реальность вещей,
Живет в совершенно нереальном мире.

Последний патриарх чань Хуэй-нэн



* * * * *

a. Начало


           ...Вчера, перебирая бумаги в пузатом шкафу, - который копил их долгие годы, откладывая в утробе, - в клетчатом чемодане, Зайчук нашел и узнал пачку пожелтевших листков. Знакомый почерк, - свой на одних, и чей-то смутно знакомый еще на других, и совсем неизвестный на прочих.        Он, собственно, никогда полностью и не забывал о них, просто не было времени, или желания, или вдохновения, или чего-то еще, что совершенно необходимо было иметь, чтобы глаза в глаза встретиться с тем, что так долго держал взаперти.
     Пожелтевшие письма с границы...
Теперь кажется, что с границы между светом и тенью, как у Борис Борисыча.
   Незваными нахлынули воспоминания, и Зайчук не стал их пропускать мимо, как обычно, а напротив, дал себя вовлечь, и поплыл с мучительным удовольствием, чего не позволял себе давно, понимая бессмысленность подобных практик.
     Он попытался вспомнить, как они познакомились с Че.

         Однажды летом, когда Ивану только исполнилось семнадцать, он задержался на даче, которую в те годы всеобщего помешательства на латиноамериканских сериалах, называли стильным словом "фазенда", и куда его частенько сплавлял отец для выполнения разного рода тяжелых неквалифицированных работ, типа нарубить дров, или выкопать яму для сортира, мотивируя Зайчука обещаниями иллюзорной свободы.
          Он сидел в беседке, попивая чаек с мятой и другими беспризорными травами, настраиваясь на неблизкую дорогу домой, с большим ведром абрикос и ведром поменьше, с вишнями. Решал как лучше, в двух битком напрессованных трамваях или же троллейбусом и пешком. Быстро стемнело, как бывает в конце лета на 48-й параллели, и стал накрапывать дождь.
          Иван заставил себя встать, - он оставил в огороде две лопаты, топор и что-то еще, что нужно было спрятать в сарай. От усталости ли, или от мятного чая, а может от того и другого вместе, он оступился, другой ногой зацепился за корень, и свалился на грядки с клубникой, росшие вдоль кирпичной дорожки. Клубника давно отошла, поэтому носом Зайчук попал не в листья и сочные ягоды, а уткнулся в кого-то пушистого и теплого.
       Это как потом оказалось, и был Че, маленький лиловый инопланетянин, который так и не рассказал никогда, как он попал в огород к Зайчуку.
          Он был ранен, самая натуральная темная кровь запеклась на шерстке, и казался оглушенным. Все случилось настолько просто и прозаично, насколько просто и прозаично происходят все важные вещи в жизни.
          Зайчук не испугался и даже не слишком удивился, увидев единственный желтый глаз лилового кролика, за которого он впотьмах принял Че. Опять же, причиной этому могли послужить чай или усталость. Обработал рану перекисью, кстати, завалявшейся на кухне, и уложил незнакомца в картонную коробку. А затем вместе с этой коробкой снова отправился в беседку, - о возвращении домой речь уже не шла.

          Сейчас  уже и не вспомнить, как завязался их разговор, слишком давно это было, почти двадцать лет тому. Осталась в памяти картина: беседка, летняя ночь с дождем, освещаемая желтым соседским фонарем и Че, пушистый и лиловый сидящий на столе у чайника, с таким же желтым, как свет фонаря глазом, и тысячи слов, десятки тем и вопросов. Что-то уже забылось напрочь, что-то Зайчук так и не понял, а что-то начал понимать только сейчас, по прошествии многих лет.
          Вчера вспомнилось, почему-то, как Че в ту ночь сказал, что наибольшее тщеславие состоит в том, чтобы полагать, что ты искренен в своих поисках знания, тогда как в действительности ты ищешь личного удовольствия.
          Но как обычному человеку понять, не является ли он жертвой подобного заблуждения? – спросил тогда Зайчук, а Че ответил, - Все очень просто, Ваня. Это не так, если ты удовлетворен тем вниманием, которое учитель уделяет тебе.
          Если ты не теряешь терпения, не получая этого внимания.
           Если твое спокойствие не нарушается, когда ты видишь, как тот, кого ты считаешь учителем, уделяет свое внимание другим.
          И если ты принимаешь любое малейшее слово или знак, исходящие от учителя, как подобает, а именно, как если бы это было бесценное скрытое сокровище, существующее только для тебя.

          Тогда Зайчук почти все пропустил мимо ушей, а вчера почти дословно вспомнил эту часть разговора, и словно открылись глаза.
Маленькое сато́ри, пронзительная ясность. Как всегда неожиданно и странно  это приходит.
          Оказывается все, чем он занимался все это время: музыка, единоборства, книги, религия и, наконец, йога, были всего лишь поисками личного удовольствия.
          До недавнего времени.
Вот как бывает.
          Но в мудрой Багават-Гите Кришна говорит только о четырех типах людей стремящихся к Вечному Непознаваемому. Увечные и больные, стремящиеся к материальным богатствам, любопытные и самая редкая порода -  искренние.
          А вот и еще один тип, те, для которых знание как удовольствие.
Как жаль, что возможность спросить обо всем, того, кто обо всем может ответить, случилась у Зайчука тогда, когда вопросы его не обрели мудрости и глубины. Да и странно ждать этого от семнадцатилетнего парня.
На те свои вопросы, казавшиеся важнее вселенной, Зайчук ответил со временем сам и без особого труда, не привлекая даже ни Торсуно́ва, ни Шивананду, теперь они  вызывают только улыбку.
          Учитель явился и дал все ответы, прежде чем были заданы вопросы, прежде чем сам Зайчук до правильных вопросов созрел. А мудрость ответа, как известно, напрямую зависит от правильности вопроса.
          Хорошо, остались какие-никакие записи, листочки, сохранившиеся, несмотря на десяток переездов по славному городу Э́до.

          Жаль, записывал Зайчук не дословно, ибо опыт достойных учеников Побеждающего, которые перенося на пальмовый лист что-либо из речей Просветленного, начинали словами: "Я слышал, Будда говорил так...", был ему тогда абсолютно неизвестен.
Придется отфильтровывать умозаключения, ассоциации и настроения. И правда, что если мысль изреченная есть ложь, так записанная и подавно.

          Но что же делать, думал Зайчук, если сердце переполнено кровью и каким-то чувством, не любовью, нет, хотя это чувство сродни ей;
если сердце становится большим и плотным, продолжает расти и пружинит, наполняясь непонятными энергиями;
если чувствуешь кожей, как проходит сквозь тебя солнечный день и лето; если жизнь становится бесконечной и понимаешь, что печалиться  в общем, то не о чем и не о ком, а равно бояться, гордиться, сожалеть (что за "Я" может быть у точки восприятия, маленькой складки на Вселенском холсте?), - хочется поделиться.
           С кем, - не так уж и важно.
            И если жена с дочкой уехали на море, друзья далеко, где-то на 48-й параллели, а фикус в горшке, по имени Жорик, делает вид, что не слышит, - доверь слова чистому листу, полагаясь на его мудрость и улыбаясь его доброте. Ты увидишь слова, стройными жучками, ползущими по страницам, и снова изумишься этому обыкновенному чуду.

          Чего же желать еще?




* * * * *

b. Че прожил...


          Че прожил у Зайчука около трех лет, отлучаясь куда-то, порой, на несколько дней, иногда и месяцев. Сначала на даче.
          Зайчук побаивался, как его родители, абсолютно чуждые всему необъяснимому словами, иррациональному, отнесутся к гостю, если застанут его на фазенде.
          Но встреча произошла быстрее и проще, чем он предполагал. Просто в один из дней, он приехал на дачу и увидел в беседке своего отца, уже изрядно поддавшего, и Че, сидевшего на столе на своем любимом месте. Оба молчали, Че, как всегда спокойно и сосредоточенно, а в отсутствующих глазах отца, Зайчук увидел свет, если так можно сказать в отношении абсолютно пьяного человека, и понял, что он уже не здесь и, уж тем более не сейчас.
- Как он? - спросил он у Че.
- Все будет нормально, правда нескоро, не в этом воплощении, и даже не в следующем, - тихо вздохнув, ответил тот. - Мы все, так или иначе, движемся к просветлению, естественному состоянию нашей природы, кто-то быстрее, кто-то медленнее, кто-то совсем ползком, а кто-то мечется в стороны, назад и вперед. Но результат будет один и тот же у всех. Только вопрос когда. Но если учесть, что понятие времени существует только в нашем уме, то и это не вопрос.
- И помочь, никак?
- Нет, только сам. Обнять женщину, высморкаться, помолиться или бросить пить может только тот, кому это нужно.
- Понятно. Смешно, в этом случае, звучит фраза "Помолись за меня".
- Да, если бы только это.
          Почти все время люди проводят, занимаясь всякой ерундой, это же относится к словам и умственному поносу, который вы называете ходом мысли. То, что на самом деле съедает весь ваш ресурс. Поэтому так микроскопичны шажки на пути к своей собственной природе, которую не отнять, несмотря на все ваши старания.

-   Че, будешь меня учить? 
-   Как Кришна А́рджуну, или как дон Хуан - Карлито?
-   Как сирруф - Татарского!!! Кто за мухоморами?!!
Когда отсмеялись, Че продолжил,
- Если серьезно, то все проще сказать, чем сделать. 
     Иногда вернее не делать.
          
          Вскоре представился и случай для практики. На даче жить стало холодно, а с приходом осени и уж, тем паче, зимы, в Городе Э́до всегда почему-то возникали проблемы с транспортом, и ездить Зайчуку было не ахти.
           Сама собой возникла мысль о том, что надо что-то решать, но друзья продолжали практиковать отстраненное наблюдение, и через несколько недель Вселенная сама вышла на связь. Случилось то, что и раньше бывало нечасто, а теперь и вовсе,  никогда.
          Один из зайчуковских друзей, которому за полгода до этого досталась бабушкина квартира, зачем-то отправился в армию, и попросил присмотреть на это время за жильем. Друзья с благодарностью приняли дар Вселенной и въехали в старый угловой дом с башенкой на крыше по улице Карабинерной, кухонным окном, выходивший  прямо на  Якорную площадь.
    Перед смертью бабушка зайчуковского друга, правда, успела сообщить, приехавшей бригаде неотложки, где фельдшером служил в тот период Иван, что "злая тишина при входе в коровник хрипло ослепляла себя салфетками", и, что, якобы, "три поросенка жили на Карабинерной".     Аналог "поездов с гусями" из фильма "Утомленные солнцем", где герой Меньшикова Митя рассказывает о последних часах жизни своего учителя.     Добрый Сироб сказал: "я прожил такую долгую, такую интересную, насыщенную жизнь, и что же я вижу перед смертью? Какие-то поезда с гусями..."
          Это послужило для Зайчука еще одним стимулом к практике мила́м бардо́, йоги сновидений, как тренировке бардо момента умирания (чо́кьи бардо), - он воочию убедился, как скверно покидать наш мир в омраченном состоянии сознания.
          Стоит только раз выйти из тела, во сне ли, в медитации, или даже просто от сильного испуга, и ты уже не можешь всерьез воспринимать повседневные заботы, какая-то часть тебя знает, что ты не являешься телом и прекрасно обходился без него перед рождением и также обойдешься и после смерти.
          Теряет смысл накопление богатств и движение по карьерной лестнице, и даже физическое совершенство, ведь в следующем воплощении, и шпагаты, и падма́сану-лотос придется осваивать заново, а также бренчать на гитаре, жениться, растить детей, копить деньги, да мало ли чего еще интересного.
          Все это здорово, если помнить, что все это не всерьез.
И чтобы не остаться в роли заигравшегося актера, который в костюме Ивана Грозного или Арлекино выходит из театра или съемочной площадки в метро, надо осознать простой факт.
          Единственное, что можно со стопроцентной уверенностью сказать о будущем каждого из нас, - это то, что и мое, и ваше физическое тело умрет, каким сильным и красивым бы оно не было, и пахнуть все тела будут примерно одинаково, если вовремя не сжечь их или не похоронить.
          Обратной стороной этого понимания может стать равнодушие ко всему и даже депрессия, если наше эго не готово к такому удару.
          Давным-давно Мудрые поняли, что единственным смыслом жизни, так уж сложилось, может стать только помощь другим. Они оставили множество притч и легенд на данную тему, было бы желание их слушать или читать.
Так же неплохо знать и помнить, что только состояние осознанности, в каждый момент, может дать решениям силу и красоту.
Сотни, если не тысячи практик, простых и сложных, ведущих к пониманию собственной природы, оставили учителя, сострадая тем, кто бродит без конца в сансаре. И нет на свете людей, которым, хотя бы, одна из них не пришлась бы впору. Наоборот есть практики, для которых уже не осталось людей, или же они еще не пришли в этот мир.
           Хотя не всем, в этом воплощении положено остановить мысль о себе и понять, что за мир вокруг. Карма у всех разная.
           Кто-то к семи утра пытается успеть перед работой на йогу, цигун или айки, добираясь с окраин, кто-то живет над студией и жалуется в ЖЕК и милицию на запах ароматических палочек...
           Что ж, даже Мудрым не ведомы все хитросплетения судьбы...


* * * * *


          ...Вот в пачке пожелтевших листков записки из того времени. Начало записано зайчуковской рукой, а дальше неизвестный, но смутно знакомый почерк, кажется женский, - так много перебывало людей в их гостеприимной берлоге в то славное время, что сразу навскидку почерк и не вспомнишь.

О птицах.

          Я когда-то был маленьким.
Сначала я родился, а потом, как ни странно об этом думать, был маленьким, вернее маленьким было физическое тело. Я же помню, что видел мир совершенно по-взрослому, в 5-6 лет смотрел программу "Время" от корки до корки, - вести с полей, парады с Красной площади и репортажи с похорон старичков-боровичков, из Колонного зала Дома Союзов, которые происходили с удивительной регулярностью, и даже прогноз погоды.
          Потом разобрался и перестал смотреть.
          После одного странного фильма, советской комедии, где все прикалывались над парнем, который что-то практиковал, -  я играл в йогов, выполнял бандхи - энергетические замки и пытался сохранять осознанность во сне. Для этого спал строго в шавасане, чтобы если захочется перевернуться, - просыпаться и снова включать осознанность, и очень расстраивался, если не получалось.
          Жизнь родителей и людей окружавших, - не вдохновляла совершенно, - пытался скрыться в единоборства, книги, музыку, христианство и дзен.

"На все вопросы рассмеюсь я тихо, -
на все вопросы не будет ответа, -
ведь имя мое - Иероглиф..."

- любимейшая песня на все времена.
          Потом был рок-н-ролл, потом много чего еще, потом Алена.
British Bank, словом. - Надпись на майке и Jolana в джинсовом чехле, - волшебство лютнеров города Крнова. Детский сад "Светлячок", в котором репетировали, жили и сторожили по очереди...
          Теперь я снова  хотел бы встретить инопланетянина, который знает все, чтобы не просить его ни о чем,  объяснить, разве что некоторые непонятности в моей длинной-предлинной жизни.
          ...Маленький, покрытый лиловым мехом, он грелся у чайника в квадратной кухне с облупившейся синей краской на трубах и летней шляпой на свисающей с потолка лампе, вместо абажура, осенью или зимой, не помню точно, и взгляд его единственного глаза был тих и внимателен.
          Мне кажется, никто не знал его настоящего имени. Зайчук, нашедший и выходивший его, первый  стал называть его Че  - старина.
Он не спорил и соглашался. Так и повелось.

          Город тревожили тени. За стеной старый Бильбо докурил у камина свою любимую вересковую трубку и лег в постель перечесть написанное.  Мастер в вязаном колпаке, отпустил слугу, гасившего свечи, и, взяв последнюю, ворчливой лестницей поднимался к своей Марго.
           Напротив колыхались и гасли окна, цвета нездоровой мочи, - Город Э́до отходил ко сну.
          Часовые грелись у костров на Якорной площади, вслушивались в темноту, где ветер скрипел торговыми вывесками.
Была выговорена уйма слов и выпиты литры чая, но друзья не могли договориться. На этот раз спор был о птицах.
           Зайчук откопал где-то в недрах чердачной утробы ветхое, чуть живое издание "Всемирной Истории Птиц" и кое-что прочел Че. Многие строчки были стерты, целые абзацы загадочны и непонятны, и Зайчук пытался их додумать вслух. Именно это, стертое и непонятное было причиной жаркого спора.
           Че, обычно сдержанный и ироничный, не шутя, разгорячился.
- Послушай, Иван, - те птицы, о которых ты говоришь - гордые люди, но тоже иногда плачут.

          Только очень тихо.
И всегда об одном и том же.
           Этого никто не видит, так как плачут они только тогда, когда знают, - некому подсматривать, злословить, недоумевать, сочувствовать или издеваться. Некому сострадать или оставаться равнодушным, досадуя в душе на собственную черствость.
           Сбрось со стола не нужную книгу, отключи телефон, свидетеля твоей обычности, спрячь голову под крыло, как озябшая старая птица, и слушай, или плачь сам.
          О том же, о чем и они.
В каждом из нас есть прекрасные гордые птицы.
И когда они плачут от чужой беды, невозможно сдержаться и нам. Только чаще делают это они, когда мы не слышим, занятые собой, пустыми делами.       Или спим.
           Этот плач переплетается с обрывками снов, и непонятые откровения эти, весь день не дают нам дышать.
          Еще есть птицы Приносящие Смерть и птицы Говорящие Правду.
Не ищи ответов из слов, лишь догадайся спросить у них.
          Там знают все.
Только вглядись хорошенько. И иди к горизонту.
           Где-то на границе ума, похожего на захламленную мусором равнину, одна из них обязательно найдет тебя, успокоит и объяснит твои сны.
Она оставит для тебя ясность, - росчерком ястреба в ясном небе.
          Или отдаст тебе сверкающий камень.
          Унеси его в ладонях, согрей под рубашкой, оживи дыханием, чтобы зажил он в твоем сердце собственной жизнью. Тогда, чтобы не случилось в твоей полосатой судьбе, ты будешь знать, чем поджечь и взорвать любую боль и страдание, какое только сможешь взвалить на себя.
          Птицы Радости, Добра и Печали будут с тобой, пока однажды на бескрайних просторах этой равнины, ты не узнаешь свою птицу Смерти.
         Она и приведет тебя туда, где все мы когда-нибудь будем вместе...

          Как высоко парит мой лиловый брат, - подумал Зайчук о своем маленьком друге, словно и не Зайчук вовсе.
          И это не было насмешкой.
* * * * *

c. Будучи ф...


           В те счастливые беззаботные дни на Карабинерной, будучи фельдшером-практикантом, Зайчук трудился в геронтологии, (больнице для стариков), на самой окраине славного города Э́до, на какой-то там параллели. Туда свозили стариков, тех от кого отказались родственники, бомжей и ребят из Белого Братства, голодавших за свою белую идею и ожидавших конца времен.
          Их положено было насильно кормить с помощью зонда и чудовищного шприца Жанэ, - дело происходило вначале  YY-х, - прекрасных и удивительных. "Этот поезд в огне, и нам некуда больше бежать", - пел Гребенщиков по радио и телевидению несколько раз в день.
А медсестры выпивали  запасы спирта, закусывали мятными таблетками или валидолом, и сестра-хозяйка придумала добавлять в спирт зеленку.
          Ничего в корне не изменилось, многие просто ходили с зелеными губами, распространяя по коридору мятный запах. В общем, интересное место.   
          Поэтому работали там, в основном, практиканты.

          Как-то на сборе анамнеза (истории болезни) у одной астматической тетеньки, двое панков из группы, по обыкновению вяло развлекались. Волк взял у Скутера ручку и бросил на пол, и когда тот нагнулся,  синхронно издал ртом неприличный звук, имитируя выход газов.
          Плоский панковский прикол, никто уже даже и не обращал на них  особого внимания, но тетенька то, об этом не знала, и у нее начался такой приступ асфиксии - удушья, что ее еле спасли, благо завпрактикой была решительнейшая женщина, - Зарема Агубе́чировна ее звали, - честь ей и хвала.
          Хорошо, что она тоже подумала, что звук был естественный, а то могла бы и пришибить этих оболтусов.
          Другая пара добрых ребят занесла живого дедушку в морг, расположенный в подвале, этого же длинного одноэтажного строения, с горбатым полом и оконными рамами, волнистыми от времени и кислотных дождей.
         Крик (женский), вернее вопль ужаса, раздался не сразу, а через час, когда санитарка, за какой-то своей санитарской надобностью спустилась в подвал. Дедушка как раз в этот момент очнулся, поскольку в подвале было довольно свежо, сел и стащил с головы простыню, которой его заботливо укрыли студенты.
          А дело было так. Одна из медсестер с зеленоватым оттенком губ дала команду нашим ребятам отнести дедушку на рентген, но то ли дикция у нее после обеда уже была не очень, то ли парни глуховаты, - в общем, она накрыла дедушку простыней, и ребята недолго думая отнесли его в подвал.
         Как все смеялись, когда они виновато заносили его назад в палату. Кроме Заремы Агубечировны, которая устроила студентам потом такой джаз, что даже по прошествии многих лет, конспекты по терапии Зайчук помнил постранично.
          По вечерам Иван играл в одном из первых ночных клубов Города, тогда еще предпочитали живую музыку: "На тебе, как на войне" и "Хава Нагилу", а по ночам сторожил детский сад "Светлячок" под номером 63, недалеко от Якорной площади.
          Иногда, когда денег совсем не хватало, а чаще просто, если хотелось петь, выходил поиграть на переход на вокзал или в "трубу" в центре Города напротив обменника.  
Рыбаки делились уловом, бабушки сосисками, девушки цветами, а кидалы после каждого удачного броска, подходили и заказывали "Агату Кристи", на удачу, видимо.
Платили, не скупясь. В один из дней Зайчуку пришлось исполнить "На тебе, как на войне" четырнадцать раз, и самому песня нравилась, и денег заработал порядочно.
          К вопросу совести он подходил по-гребенщиковски: "А все равно нас грели только волки да вороны...", - такие вот парадоксальные времена наполняли огромную банку страны.
           Кстати о банках. В пивбарах, кто помнит, кружек не было, и пиво подавали так: женщинам и подросткам в литровых, а взрослые восемнадцатилетние юноши, заказывали сразу трехлитровые, чтобы не совершать лишних телодвижений.
          Вечерами часто засиживались на кухне допоздна, пили чай, сначала из большого допотопного советского электрочайника, принадлежавшего прежней владелице квартиры, а, когда он сломался, крепчайший чай заваривали (опять) в банках кипятильником из бритвенных лезвий, так же варили иногда и картошку, если отключали газ. 
          Славное было время, - ходили на хлебозавод просить хлеб, - горячие караваи, румяные сдобные тетеньки в белых колпаках просовывали между решеток в окна цеха на втором этаже, а немного молока можно было начерпать рюмкой из ведра в кладовке в "Светлячке". Рюмкой, потому, что с другой посудой, даже худая рука Зайчука, не проходила между прутьями частой решетки в кладовке на кухне, где хранились припасы.
          Сначала нужно было влезть в окно, заколоченное фанерой, просунуть сквозь решетку, загодя приготовленную швабру, подтянуть ведро с молоком, и осторожно черпая рюмкой наполнить емкость принесенную с собой, но не увлекаясь, так, чтобы понижение уровня молока в ведре не вызывало чрезмерных подозрений и желания разбираться. Затем, все аккуратно возвращалось на свои места.
          Возможно, добрые поварихи сами бы выделили кружку-другую молока ночному сторожу, который по мере надобности заменял то дворника, то воспитателя, то сантехника, но жизнь бурлила, в основном ночью, и спросить разрешения было не у кого.
          Изредка заходили в дружественный детский сад для богатых детишек, и сторожа, свои люди, - угощали окорочками из тех же кухонных кастрюль.
          Много сочиняли, играли и философствовали, ибо любили мудрость.
Че руководил такими беседами на правах старшего, сидя на своем любимом месте, на столе у окна. Как жаль, что Зайчук не записывал тогда, все что можно было записать, - все казалось вечным, и времени, думалось, будет еще сколько угодно. Вот и сиди, вспоминай сейчас, стучи пальцами по мертвым клавишам, напрягай ум, морщи лоб, чтобы снова не упустить, на этот раз невозвратно.
          Однажды, Че говорил о том, что признать один-единственный собственный недостаток куда полезнее, чем тысячу чужих. Вместо того, чтобы плохо отзываться о людях и своим злословием вносить в их жизнь трения и беспокойство, лучше приучить себя воспринимать их поступки как чистые, и, говоря о других, перечислять только их достоинства.
          Он предложил такую практику, использовать в течение недели: если вдруг чувствуешь, что так и тянет очернить кого-то, тут же представляешь, что твой рот набит экскрементами. Такая визуализация довольно быстро избавляет от этой вредной привычки. Отлично работает, особенно для людей с воображением  и хорошо выраженным рвотным рефлексом.
         Тогда же говорили о дружбе и друзьях, как кто понимает это определение, Че, как всегда спокойно, объяснял Зайчуку, которого очень цепляла эта тема,  что придавая слишком большое значение друзьям, он тем самым уделяет и врагам больше внимания, чем они заслуживают.
- Смотри, Иван, когда мы рождаемся, мы никого не знаем, и никто не знает нас. Несмотря на то, что все мы одинаково стремимся, как нам кажется, к счастью и, уж точно, не желаем страдать, лица некоторых людей тебе нравятся больше, и ты о них думаешь: "Это мои друзья". Лица других людей тебе нравятся меньше, и ты думаешь: "Это мои враги". Делишь людей на "своих" и "чужих",  стремишься к первым и культивируешь неприязнь ко вторым.
        Приносит ли это пользу? Нет.
Огромное количество силы уходит в заботу о всякой ерунде, о самых пустяковых явлениях этой жизни.
          Зайчук что-то возражал, что именно, уже и не важно, с течением лет он утратил вспыльчивость и горячность, которая уступила место рассудку. Свойство мужского ума середины жизни.
- Если же не заниматься духовными практиками сейчас, - продолжал Че, - то, когда в день смерти вокруг тебя соберутся друзья и прочие граждане, что были связаны с тобой при жизни, из них никто не напомнит тебе о необходимости практики (а это более чем вероятно).  И это лишь усугубит страх, или, может быть, даже ужас, перед лицом смерти, и некого будет винить, кроме себя самого.
          В чем же заключалась ошибка? В том, что ты не размышлял о непостоянстве и смерти, о драгоценности человеческого рождения, о причине и следствии любого поступка, - карме, и о страданиях, присущих пребыванию в колесе сансары.
          Это Четыре Мысли, Меняющие Отношение К Жизни.
           Осознание неизбежности смерти и понимание, что время ее прихода неведомо, служит хорошим стимулом, кстати, помнишь, что значит это латинское слово? Короткое копье или заостренная палка, которой кололи в затылок пленных и рабов древние римляне, когда те медленно соображали.
           Это как если бы кто-то постоянно напоминал нам: "Будь внимателен, и прояви усердие - еще один день проходит, не допускай, чтобы он прошел зря".

          Иногда получалось, иногда нет, - так и жили, а потом беспокойного Зайчука, перечитавшего в детстве Джека Лондона, стремление испытывать все на собственном опыте, неудержимо повлекло в армию.






* * * * *

d. Письмо


          …Когда-то беспокойного Зайчука, перечитавшего в детстве Джека Лондона, стремление испытывать все на собственном опыте, неудержимо повлекло в армию.
          В пожелтевшем письме, со дна клетчато-бурого чемодана, ему кто-то много лет назад признавался в любви.

          ...Лишь одинокие странники в мире, потомки древних властителей охраняют покой беспечных народов. Но странников этих совсем немного. Мало осталось воителей...
    Я люблю тебя.
          А.

        Вот как бывает, - только сегодня Зайчук понял, о чем писала ему та девчонка в армию семнадцать лет назад. А тогда он написал три ответа и бросил. Ее хватило на полгода.
          Тогда не было смысла знать...

        ... И не было смысла знать, откуда в этом зале такое высокое темное небо и голоса черноватых духов, которые если возьмешь гитару и начинаешь новую песню, превращаются в насмешливый шепот в углах за спиной.
        Услышишь их, и снова не по себе.
Но если коснуться струн, то снова ты там, где игральные кости на счет играют с судьбой, где утро падает с крыла вороны и ноги устало жуют уличную грязь.
          И от этой радостной жути возвращения и одновременного понимания, что этого, скорее всего, никогда и не было вовсе, хрипит голос, взрывая динамик, и пальцы бессильно хрустят оплавленными аккордами...
          Но глаза вновь открыты, и снова зал, в котором высокое темное небо, и голоса черноватых призраков за спиной.
          Больно...

          Зато как весело было получать в армии письма от Че и приятеля, Коли Шлюпкина с Якорной площади (ему поручено было приглядывать за порядком, на уже известной вам кухне).
          Весело, также было, курить сигары и, иногда, план; ходить в самоходы, лазить на трамплин, чтобы вживую посмотреть на Макаревича и "Deep Purple"; охотиться на крыс, пить джин и узбекский чай – кукнар; имитировать полковника Дрю́ка в общении по телефону с дежурными из соседних рот и спать на крыше; репетировать в каморке у художника и играть "философский блюз", по определению замполита, на каких-то странных армейских мероприятиях; читать про Твин Пикс и Ассоль, да столько всего еще было...
          Зайчук писал письма, вернее рассказы в конвертах, из цикла "История нашей любви в обрывках" в долгие сутки на КПП и рассылал их кому ни попадя, а так же стихи, музыку и осенние листья.
          В общем, со вкусом проводил время.
          Стрелять, правда, толком так и не научился, то ли не хватило времени, то ли помешал врожденный пацифизм, то ли привычка целиться левым глазом, при том, что сам правша.
         Вот несколько из таких, как-то уцелевших, в суматохе сансары, писем, найденных в пузатом шкафу на дне клетчато-бурого чемодана.






* * * * *

i. Из помойного ведра... 


          ... Из помойного ведра вылезла ночь и тихонько поползла по рукам.
          Мы с Чечнёй сидим в кабинете Начальника Вселенной, а на окне лежит тряпка. Иногда Чечня встает, подходит к окну и медленно стирает ей звездную пыль с золотого стекла.
          На улице, как всегда, в это время, дождь, холодно, и я чуточку простужен, потому что ботинки, которые я выпросил на складе у Сашки, совсем износились, и в их голодные дыры свободно проникает вода. Но я уже согрелся, к тому же Начальника сегодня уже не будет, и я чуть попозже развешу на батарее портянки, и до утра они волшебно высохнут.
         Как мало нужно философу для счастья, - сухие портянки  да стаканчик горячего чаю вот в такой осенний вечер.
- Бери стакан, - говорит Чечня, - садись, браток, поудобнее, и я как смогу перескажу тебе Историю О Первой Любви, рассказанную мне вчера Начальником Вселенной.

          Итак,
... в одном большом-пребольшом городе, почти в самом центре, в уютной квартире со всеми удобствами жила девочка, которую все называли Вероничка.
           Она была очень миленькой и знала об этом, ведь каждое утро она подолгу смотрела на себя в огромное старинное зеркало полвека громоздившееся в прихожей, и думала: "Кажется, сегодня я стала еще немножечко симпатичнее".
           Дом, в котором она жила с родителями  и бабушкой, тоже был красивым  и даже нарядным, выкрашенным веселой разноцветной краской.
А краска эта, дружок, была не простой, а волшебной, - в темноте она ярко светилась, и ночью дом этот сверкал, как новогодняя елка.
          Но здесь это никого уже не удивляло. Во-первых, все дома в этом Городе были в той или иной степени разноцветности, а во-вторых, с тех пор как изобретатель сверкающих красок мудрый Эдельвейс покинул Город, чтобы продолжить свой путь, неблагодарные жители перестали замечать чудеса оставленные волшебником, и жизнь их стала серой и неинтересной.
         Только приезжие еще удивлялись и радовались разноцветным домам в Городе-Покинутом-Эдельвейсом, так стали называть это место теперь, но и их становилось все меньше, - кому охота дружить с неблагодарными жителями?
          Вероничка родилась уже после ухода волшебника, поэтому тоже не замечала чудес, и в гости к ним давно никто не приезжал.
В том же доме, двумя этажами выше жил мальчик Юра, который уже несколько месяцев очень нравился Вероничке. Он не обращал на нее никакого внимания и считал Вероничку просто малышкой.
И это было обидно до слез, ведь почти все мальчишки, кроме самых неразвитых, в вероничкином «седьмом Б», думали, что влюблены в нее, носили по очереди ее сумку и, иногда, дрались за право скатать у нее алгебру. Даже девочки побаивались Вероничку, ведь красота - это страшная сила, да и характер, как вы уже поняли, был у нее непростой.
          Сам Юра учился уже в десятом, курил драп и считал себя совсем-совсем взрослым. Так что пока, Вероничка, в ожидании будущего, строила планы и разрешала ухаживать за собой только двоим: Бобе и Кевину.
          Боба - крепыш с хорошим русским лицом, добрым и румяным как яблоко. Кевин  чуть поинтеллигентнее, и соображалка у него работала получше.
          Каждый день оба таскались за Вероничкой, провожали из школы, ходили с ней в гастроном за продуктами, одним словом соперничали, а большой мальчик Юра только смеялся, доводя Вероничку до слез.
         Но вот однажды, произошло то, о чем так долго мечтала Вероничка.
По дороге из школы, она в сопровождении, конечно же, Бобы и Кевина, увидела Юру, который, сидел, по обыкновению, на заборе, пыхтя аккуратной самокруткой.
          - А вот и трио "Меридиан", - весело засмеялся он, выпустив струю дыма в румяную бобыну харю.
          Обычный сценарий неожиданно и грубо был нарушен: у подъезда Вероничка забрала у Кевина сумку и сказала:
          - Ну, вот что, господа, довольно. Из двоих должен остаться один. Решите в честном бою, кто из вас.
            Тут же Кевин почувствовал, словно ему  отстрелили ухо, а еще через мгновение Боба врезался головой чуть ниже пупка, в свадхистану, и оба покатились в желтые осенние листья, ненавидя друг друга.
            Юра подошел поближе и в глазах его засветился неподдельный интерес.
          - 10 баксов на рыжего. - Сказал старшеклассник, имея в виду Кевина, который к тому времени оседлал Бобу и крепко сжимал его широкую шею.
          - Юра, они же убьют друг друга! - Закричала Вероничка, - Разними их скорее!
           Возглас этот прозвучал наредкость фальшиво и патетично, как вспоминал впоследствии Кевин, потирая распухшее ухо.
           Юра вкусно затянулся в последний раз, так, что огонек почти добрался до пальцев, и разбросал драчунов в разные стороны, явно сожалея о прекращении неожиданного спектакля. Затем внимательно посмотрел на Вероничку, как бы по-новому оценивая ее, маленькую смазливую самочку, из-за которой льется кровь, и сказал, что до вечера он свободен. Немного смутившись для вида, она приняла предложенную руку, и они удалились мирно беседуя.
          - Ну не жаба-гадюка?! - сказал Боба в сердцах, из лужи, куда его отправила неумолимая старшеклассничья рука.
          - Может быть выпьем по стаканчику морсу за такое-то дело? - Вполголоса добавил он, когда и Кевин поднялся, массируя ушибленный нос. Кевин молча кивнул и скривился, - кулаки у Бобы были увесистые.
          - Вот оно как, - думал он, шагая рядом с Бобой в кондитерскую.
И еще он думал, что любить стоит только тех, кто заслуживает этого.
          Иначе больно...
           ...Кажется, я задремал, - кабинет Начальника Вселенной закружился и пропал, а мне снова шестнадцать. На мне теплые полосатые брюки и красная куртка с отстегивающимися рукавами, ноябрь, я стою на дороге, справа большая мраморная женщина, слева овощной магазин.
         Вечер и дождь.
Что я делаю здесь? О чем прошу?
Нелепый сон, и неприятная тяжесть оттого, что забыл что-то важное и никак не могу вспомнить.
          Стоит лишь закрыть глаза, и снова я там, где вечер и дождь.
И так будет всегда, пока я не вспомню, зачем я здесь.
          Господи, помоги мне беспамятному.


* * * * *

f. Скоро осень


          Скоро осень.
Персональная, отдельная, частная осень.
Приятно вообразить, что имеешь собственный кусок остановившегося времени. Лучше, конечно, владеть им на воле, - появляется множество новых нюансов власти, но и здесь тоже ничего, - по сравнению с другими, не владеющими во времени ни чем, - ты - Настоящий Принц, рядовой Зайчук, и это утешает.
             Я посмотрел внутрь себя и всех вещей и увидел октябрь, немного пасмурный, но спокойный и сильный, как ожидание отдыха, как ощущение счастья.
            Октябрь этот переполнен днями, которые ярче других вспыхивают в памяти, оставляя ощущение чего-то терпкого, светлого и чуточку грустного.
Память, как драгоценная насмешка, дает возможность десятки раз пережить все то, что ни исправить, ни пережить реально снова, уже нельзя.
           Она соль к блюду жизни.
           Я так люблю свою осень, и мало кому разрешаю заглянуть в нее, и хотя, там довольно много людей, их дела и поступки не имеют значения, все проходит сквозь меня, преломляясь и подчиняясь моим капризам.
Больше всего там дождя, стихов и музыки падающих листьев...
           Я говорю,
          - Да будет дождь. Да будет вечер!

          И вот вечер и дождь. Октябрь.
Зайчук на кровати в джинсах и свитере с книжкой о похождениях хоббита. Она за столом готовится к экзамену.
Он читает, ему действительно интересно, но время от времени, украдкой глядит в ее сторону. Просто так.
          Она тоже поглядывает на него, отрываясь от конспекта, он делает вид, что не замечает.
          Им интересно, это - игра.
Спустя несколько десятков страниц, она сдается первой и набрасывается на него так, что ему уже не успеть на последний троллейбус. Он решает остаться.
          За окном темно, осень и дождь, а здесь горячий ужин, уют и маленький праздник для тех, кто хочет быть вместе.

Мне нравится здесь, поэтому я остаюсь.

До встречи.
Рядовой Зайчук.
* * * * *

g. Выговор от Будды или Запасной Выход


          ...Ты хочешь остаться один, и ты остаешься один.
          Запрягаешь осла, выменянного на джинсовый прикид и бас-гитару "Урал", в тележку и катишь по жизни, держа на коленях свою последнюю не проданную ценность - волшебный патефон со сломанной иглой.
           Хотя есть и другой выход.
           Найти и сломать свои бумажные крылья, невидимые никому, и потому вечные.
          Пахнущие эпоксидкой, первой любовью и чем-то еще, таким знакомым, наивным и родным, наверное, детством, и забросить их далеко под шкаф.  А то и выбросить вовсе, с риском, правда, что какой-нибудь юный мечтатель найдет их, нацепит, сочтя к употреблению годными, и встанет на карниз, готовый ради трех секунд полета превратить свое тело в бесформенную массу на тротуаре.
            Итак, деревянный каркас сломан и выброшен, бумажные части пущены на папильотки.
            Работа и домашние хлопоты, дети и развлечения, - жизнь упорядочена и налажена, тикает по часам, не спеша и не отставая, как вдруг что-то пройдет мимо, и ты даже не будешь знать, как сказать об этом, да только все летит к чертям. И снова бесконечные скитания с гитарой на плече и бутылкой водки в кармане, - видал я и таких...
             А помнишь, браток, как ты, вчерашний ребенок, наивно думал, что сможешь научиться летать, и даже синяки и ушибы от постоянных падений не умели причинить тебе боль.
Тебе, вольному сыну четырех стихий, не страшно было ни что. Ты верил в друзей, в любовь и в то, что все мы живем в одном мире, и, что все мы поем одни песни...
            И вот сегодня тебя, без сна лежащего в постели с когда-то любимой женщиной, током пронзает мысль: А ведь летать то мы так и не научились!
Ты встанешь с постели, закуришь, как в последний раз, и подойдешь к окну.
          Вообще-то ты давно бросил, по причине нецелесообразности, но вчера зачем-то купил пачку. Ты будешь курить, и пытаться вспомнить вкус "Беломора" тогдашнего, вкус бродячей полузабытой юности, а вспомнив, улыбнешься и раскроешь окно...
Вот в душную комнату ворвался ветер, взъерошив волосы тебе и женщине, лежащей в постели.
          Он поднял тебя вверх, невидимыми руками предлагая помощь.
SHOW MUST GO ON ... - удивленно прошептал ты полузабытые слова, и, немного полетав по комнате, тихо засмеялся непривычной легкости своей и вылетел прочь.
          Туда, где все мы когда-нибудь будем вместе...

          - Ну, как, читабельно?  - Спросил Зайчук, вкладывая потертые листы в пеструю тетрадь в клеенчатой обложке. Как в старые добрые времена, только полтора года спустя, сидели на кухне, - отмечали возвращение Зайчука.
         - Неплохо написано, чувствуется стиль, - сказал Че и почесал за ухом, - но, если ты думаешь, что это твой программный документ, - ты здорово ошибаешься. Уж можешь мне поверить, ничего из того, что ты здесь описал, с тобой не произойдет. Что-то из этого уже было в прошлых воплощениях, что-то  было, но не с тобой, а чего-то и вовсе не случится. Но курить, конечно, бросай.
Курить опилки и бумагу, вымоченную в селитре и прочей гадости, действительно нецелесообразно. То ли дело было у индейцев. Раз в два-три месяца, или же в особых случаях... Да и то, что они курили, не имеет ничего общего с тем, что курите вы.
          - Расскажи, Че, а то после Кастанеды много вопросов остается.
          - В другой раз. Карлоса, конечно, хорошо, что прочитал, однако, не стоит так увлекаться книгами, и предавать им столько значения.
          Когда-то давным-давно, если пользоваться понятием времени, как вашим способом измерения очередности событий, мне повстречался один очень неглупый китаец, Юн-цзя его звали. Вот, как то за завтраком, он сказал приблизительно, следующее:

В молодости я старался накопить как можно больше знаний,
Обращался к сутрам, шастрам и комментариям к ним,
Бесконечно разграничивая наименование и форму,
Как тот, кто понапрасну пересчитывает песчинки в океане.

Я получил суровый выговор от Будды,
Который спросил, какой толк в подсчете чужих драгоценностей.

          - Чувствуешь, какая глыба, какой матерый человечище?
          - Ну, так, просветленный чаньский наставник, нам пока далеко...
           - Не обобщай, - сказал Че и улыбнулся. - Нет святых без прошлого, и грешников без будущего!!! - закончили они хором, хорошо известную присказку и ударили по рукам, словно американские школьники, - жест этот только начинал входить в моду, и они отрабатывали синхронность удара, пока не получился громкий хлопок одной лапой и одной ладонью.
           - Ну, все, убедил, бросаю курить, подскажи какую-нибудь эффективную технику, только попроще, пожалуйста.
            - Да, есть такая, для людей с воображением. Нужно визуализировать маленькое, но очень страшное чудовище, можно инопланетное как, например, в фильме «Чужой», такое, чтобы жило внутри тебя и питалось сигаретным дымом.
          Когда оно голодно, оно доставляет тебе неприятные, сосущие ощущения в груди и верхней части живота, вселяет тревогу и заставляет тебя совершить перекур, чем бы ты ни занимался, а насосавшись дыма, растет и вынашивает планы полного захвата власти над твоим телом и умом. Каждый раз, когда ты лишаешь чудовище его смрадной пищи оно сморщивается и слабеет, и если не кормить его некоторое время, недели две-три, ты почувствуешь, как оно перестанет шевелиться внутри, издохнет и исчезнет.
          - А как же быть с ахи́мсой — ненасилием, и состраданием к чудовищу, оно же не виновато в том, что у него такой способ питания? Я не хочу нарушать заветы Победоносного даже по отношению к визуализируемому чудовищу, как быть в таком случае? - Зайчук разволновался, - судьба гипотетического чудовища была ему явно не безразлична.
           - Спокойно, никаких заветов ты не нарушаешь, а наоборот проявляешь сострадание к чудовищу, не позволяя завладеть твоим телом и сознанием и тем самым ухудшить карму до невообразимости.
В этом воплощении оно умрет в страданиях, искупит часть плохой кармы и будет потихоньку прогрессировать, и даже со временем сможет подняться до уровня боддхисаттвы или архата.
А ты и сострадание к живому существу проявишь, и избавишься от конкретной дурной привязанности.
          Получишь навык работы со своим умом и поймешь, что все дело в интерпретации тех или иных явлений, а так же то, что любое действие в повседневной жизни можно превратить в практику осознанности, качества, которое придает нашим поступкам силу и красоту.
           Несколько месяцев после этого Зайчук шарахался на улице от курящих людей и задерживал дыхание, находясь в опасной зоне, чтобы не накормить случайно чудовище, и оно снова не очнулось, кто их Чужих знает, сколько они могут без пищи, пока не почувствовал, что снова свободен, и виртуальное чудовище покинуло его насовсем.
          Вот только курительную медитацию так и не успел попробовать.
Но теперь засунуть в рот посторонний, дурно пахнущий предмет, поджечь его и дышать мерзким дымом, казалось ему настолько неестественным, что он отбросил эту мысль, как не актуальную. Мало ли других менее противных и вонючих техник, - пока, да простит меня Джа, на всех хватает.
          Было бы желание.



* * * * *

h. Если бы...


          Если бы какой-нибудь гипотетический Карлсон находился в этот момент в самом сердце старого Города Э́до, а именно на Карабинерной улице, возле дома с номером один, острую башенку на крыше которого, было видно издалека, и если бы у этого гипотетического персонажа возникло желание заглянуть в одно из желтых окон третьего этажа, в этот сонный дождливый день, где-то через полгода после того, как Зайчук не спеша вернулся домой, он бы услышал, сквозь простуженные ветхие рамы окна такой разговор.
          Вернее увидел бы, так как Зайчук просто думал, а Че молча слушал, сидя по своему обыкновению на столе греясь у железного чайника с мятой.
          Пришел момент, мысли о котором бывший младший сержант Зайчук прятал от себя довольно давно. Это был их последний вечер, и Че предложил своему спасителю и ученику воспользоваться на прощанье любой из его практически неограниченных, по меркам обычного человека, возможностей.
            Сначала Зайчук просто хотел попросить денег, вспомнил, что когда-то хотел испытать как это, иметь столько, сколько нельзя потратить.
          Но разве хорошие люди бывают богатыми, а богатые хорошими или хотя бы нормальными? - Задался он вопросом. Почему то оставаться именно таким, было для него важным. - Только не в нашем Городе, - ответил он сам себе. - Да и не готов я еще, похоже, а может и, наоборот, уже пройденный этап.
          Ведь даже Мудрым не ведомы все хитросплетения судьбы, а нам и подавно. В любом случае сейчас не время.
         - Что же, пусть остается все как есть, - вздохнул Зайчук, - ну давай хоть повеселимся, Гитлера, скажем, в мезозойскую эру отправим, а?
          - Старину Шикльгрубера? Ну, этого, пожалуй, можно, - сказал Че, уже немного знакомый с земной историей. - Только придется следить, как бы ничего там с ним не случилось.
         Ты ведь помнишь, что говорил Гэндальф, - многие из живущих заслуживают смерти, а многие мертвые жизни. Ты можешь дать им ее, а? Вот и не торопись осуждать на смерть. Да и кто скажет, была ли она, мезозойская эра? Может все еще впереди?
          - Тогда, давай, сгоняем к твоему тезке, Святому из Ла-Игеры, в его боливийский период, подскажем, предупредим...
          - А ты думаешь, он чего-то не знал или не догадывался? Знал, с самого начала знал, еще в Аргентине, в юности, в то время, когда изучал медицину и мечтал лечить людей от проказы, его не раз посещали видения, и все в них было и Остров Свободы, и Залив Свиней, подсвинок-Хрущев и провальное Конго...
            Он сам выбрал свой путь, решил, что это путь его сердца. Шел по нему с болью и кровью, но всегда с радостью, а в конце упал бездыханный...
          - Говоришь, как один мой знакомый, хитрый старый индеец, только ты маленький и пушистый... Слушай, Че, я все хотел спросить, вы зайцам нашим не родня?
          По тому, как нахмурился единственный глаз Че, Зайчук понял, что снова отвлекся. Да и, правда, находиться в одной кухне с всемогущим зайцем, да еще с одним желтым глазом, было бы жутковато.
        - Ладно, ладно, не сердись. Ставь чайник, а я схожу за Бильбо, послушаем, что еще придумал старый прохвост, давно его не было на нашей кухне.
          Бильбо, как и ожидалось, не спал и с удовольствием согласился прочесть что-нибудь из толстой "Книги Всемирных Историй", которую писал и переписывал вот уже лет сорок, и конца ей не виделось. К тому же он знал, у Зайчука всегда найдется что-нибудь вкусное для старика.
          - Помнишь была такая глупая песенка "Ле́ськово, -  це не місто, а село, лай-ла-ла-ла...",  - обратился он к Зайчуку, когда тот разлил дымящийся чай в пол-литровые кружки, и мятный запах заполнил кухню. –
Эта маленькая история здорово напомнит тебе кое о чем, с твоих слов записывал... - Бильбо хитро прищурился, - Слушайте...

История Бильбо

          Весь день шел противный мелкий дождь, а завтра пейсах. У волхвов, наверняка, промокнет ладан.
          Я сижу на бревне в самом сердце зеленой страны и созерцаю воду. А также тени небывалых птиц на темной глади озера.
          За спиной замок. Из баллады о доблестном рыцаре Айвенго. Видимо, польский пан, который его строил, как и я, в детстве увлекался Вальтером Скоттом и другим подобным чтивом. Замок не очень древний, но довольно запущенный и впечатляющий; когда строили, говорят, добавляли в кладку желтки для прочности, оттого советская власть ничего с ним поделать не смогла, и приспособила, сначала, жилище гордого рыцаря под дом отдыха для старых маразматиков в погонах, а теперь и вовсе под склад.
          Даю любую часть тела на отсечение, - тот, кто это придумал, никогда не таскал ящики с касками и прочим скарбом весом в 80 килограммов, по крутейшим железным винтовым лестницам.
(А вы знаете, что винтовые лестницы всегда закручиваются по часовой стрелке, заразы, ограничивая движения правой руки нападающего, в которой он держал меч или, как в данном случае, - ящик ?)
По этим лестницам и налегке-то, наверное, некоторые из маразматиков не всегда способны были подняться.
          Но мы не они. Мы солдаты, командированные из столицы, и все что нас не убивает, - делает нас сильнее.
          На том месте, где я сижу, когда-то начинался мост до островка посредине озера. Мост давно сгнил, как и беседка на островке, и графы не водят туда графинь и хорошеньких крестьянок, да и никто не водит.
          Нас всего четырнадцать. Мы живем в доме, когда-то предназначенном для управляющего и слуг, в правом крыле, а в левом квартирует старлей с женой и маленьким сыном.
          Старлей любит Шикльгрубера и читает "Мою борьбу", а жена его, еврейка Валя демонстрирует свои достоинства, сажая укроп под нашими окнами. Несмотря на постулаты, часто провозглашаемые нашим лейтенантом, о том, что евреи обладают специфическим запахом, по которому их можно и должно выявлять, мы рады этому зрелищу, так как Валя очень симпатичная и веселая девушка, которая радует глаз, но близко не подпускает. Однажды, я сходил с ней на танцы в клуб в соседнее село, и добром это не закончилось, но это уже совсем другая история.
          Вацек каждый вечер делает вылазки в деревню, вступая в контакты прямо в огородах. Поэтому у него постоянно грязные локти и колени, - он добровольцем попал в армию, еще до достижения совершеннолетия, под угрозой статьи за совершенное насилие, а на дворе еще холодно, и помыться  толком негде.
          Мы, все остальные, меняем на самогон, все, что может заинтересовать местное население из нехитрого солдатского скарба. А заинтересовать их, как туземцев далеких земель, может все.
Сапоги, вещмешки, шапки и кепки.
          Оставить в расположении - значит попрощаться, и главное, никто не обидится, это как спорт, - прозевал, - сам виноват, где была твоя осознанность, товарищ рядовой? Все мы живем, как говорится, здесь и сейчас.
Подойдет также  демидрол наворованный со склада, сэкономленные консервы и многое другое.
          Курим бычки, если удается махорку. Кто-то курит драп выращенный в банке на подоконнике, - потому что холодно еще, я уже говорил. А кому-то драп присылают из дома, например рядовому Мызько. Заботливая  мама пакует  в конфеты или  носки, взамен на обещание не пить (которое он тоже не выполняет).
          Ходим также вечерами в соседнее село на танцы в клуб за свинофермой.
          Долгое время, еще потом, мне было не по себе, если я выходил на вечерний променад и не слышал характерного звука и запаха.
          Но это потом, а сейчас, до ближайшей автобусной остановки, где чисто теоретически, раз в день может проявиться автобус, километров пятнадцать, и больше по дорогам, мощеным булыжником, ровесницам замка, до цивилизации не добраться никак.
          Питание нам обеспечивает древняя не очень чистая старушка, с большой родинкой под носом, в мазаной хате с печкой, шагов за сто от замка.
          Днем в небе летают аисты, а по ночам совы с драконами.
          На прошлой неделе сошел лед, и я на спор купался, - обсыпало спину и грудь и зудит по ночам. Спорил, дурак, на интерес…
         На том берегу - ферма.
Там свиноводит мой друг Колобок, дед Лёзя, его жена баба Мандя́ха и Чи́ча.
          Чича вообразил себя индейцем, приезжает обедать на кляче, стреляет из лука в коров и ходит в чалме и кальсонах. Видимо так, по его мнению, должен выглядеть настоящий индеец (местные жители долго не понимали "шо це за біла людина"). Там же их босс, - толстый вредный мужик по имени Свинтус.
            Колобок ворует у деда Лёзи, смешанную с виноградным листом махорку, редкая дрянь, и, хотя после работы от него сильно пахнет навозом, мы ходим на кладбище и курим там, (он делится только со мной), сидим и иногда разговариваем.
            Все думают, что мы чуть-чуть того, мы никого не разубеждаем, - во-первых, потому что правда, а во-вторых, так интереснее.
           Колобок вообще уникальный парень, сейчас степенный врач-стоматолог Роман Иваныч, а тогда, помню, нашел на могиле карамельку, подбрасывал ее вверх и радовался как ребенок...
           Была гроза.
Мы не спали, хотя за день здорово наработались, и слышали, как старая сухая верба свалилась в озеро. Около одиннадцати пришел Тимоха и, пытаясь в темноте нащупать свою койку, с надрывом прошептал:
           - Дайте мне монте-кристо, дайте мне монте-кристо... - указывая растопыренными пальцами на стол, на котором лежал нож и полбуханки хлеба.
           Перебудил всех своим монте-кристо. Включили свет, выяснилось, что он и еще двое гвардейцев попали сегодня на разгрузку медикаментов, и затем трофейным демидролом пытались расширить горизонты сознания.
          Вскоре подошли, если так можно выразиться, и Вацек с Мухой, а демидрол, - помимо своих антигистаминных свойств, - штука противная и коварная, короче спать никому они в ту ночь толком не дали, зато как смешно тормозили на следующий день...

          Бильбо оторвался от фолианта, пытаясь оценить впечатление, произведенное рассказом, но увидел друзей спящими.
          Зайчук спал за столом, ухом прижимая руки, и улыбался во сне, а Че свернулся клубком на своем любимом месте у чайника.
          Бильбо тихонько захлопнул книгу, спрятал очки и, нисколько не обижаясь, взял с блюда калач с абрикосовым джемом, до которого он был большой охотник, прикрыл дверь и ветерком зашуршал босыми пятками по лестничной площадке в свою норку, за клеенчатой в клетку, дверью напротив.






* * * * *

i. Пастор. Читта вритти ниродхах.


          Когда Зайчук проснулся, оттого, что затекли руки, Че на кухне уже не было.
          Спать сразу расхотелось, он взял гитару, и сидя на кухне, глядел в ночь, бесцельно перебирая струны, на то как падали звезды, а может быть и не звезды, а что-то еще.
          А когда первые лучи утреннего света, отразились в стекле, и почему-то пошел град, Зайчук, отхлебнул воды из бутылки на подоконнике и вышел из дома.
          Голод не тетка, не брат и даже не сваха, как утверждал некий Плут в одной из своих композиций, и ноги сами понесли его к "Башне", но там еще было пусто. Никто не бил посуды, не орал песен, не полировал губами стаканы, - тусовый пипл, частью спал, частью добирался домой, а частью был еще во вчера.
           Лишь один высокий худой тип в беретке и кедах сидел под зонтом и, лаская рыжей бородой чашку, тихонько пил кофеек. Увидев Зайчука, он улыбнулся и с загадочным видом сказал,
           - Тебе это будет интересно, - извлек из заплечного мешка книгу о героях Израиля и, наугад открыв страницу, стал читать.
           Зайчук развеселился, - Пастор, как никто другой, умел дарить людям хорошее настроение. Пастор это знал и пользовался своей способностью без спроса и зазрения совести.
            Потом в его длинных виолончельных пальцах появилась пухлая конторская книга, в которой оказались жизнь, стихи и рисунки этого бородатого.
             А на вопрос Зайчука о планах на вечер, он ответил чередой замысловатых телодвижений, слившихся в причудливый танец, который, по его словам, должен был быть понятен ему, Зайчуку.
          Затем Пастор рассказал какую-то, если верить ему, дзенскую историю без начала и конца, о том, что в Тибете здороваться не принято,  начал объяснять и запутался.
          -   Ммм... к чему это я, вообще?
Потом хитро, по-ленински, прищурился и добавил, - да кто ж его знает... Тибет - город большой...
          Они оба долго смеялись, и было здорово, но град уже пол-часа как закончился, меж двух облаков ярко выглянуло солнце, и к "Башне" потянулся похмельный народ.
         Волшебство исчезло, и не попрощавшись они разошлись.
Картинка эта часто вставала потом перед Зайчуком: худое длинное тело человека, верящего в душу предметов, сложенное в танце в невообразимые углы, и слова из смешной конторской книги:

Не бьется хрусталь, да и некому бить...
Не рвется печаль, да и некому рвать...

          Каким-то образом,  первый зайчуковский медитативный опыт оказался косвенно связан с этими строчками. Дежа вю.
          Дело происходило в армии, и тело Зайчука отдыхало в чулане третьего Контрольно-Пропускного Пункта, запрессованное в этот чулан, размером полтора на полтора, еще с тремя телами счастливцев, на старых шинелях.
          Если поворачивался один, а это сразу приходилось делать всем из-за недостатка места, - снизу чавкала вода. Чулан соседствовал с туалетом, в котором уже несколько месяцев протекала труба, но это ничего, - побольше шинелей бросить и все, а то, что ноги нельзя вытянуть полностью, - вполне терпимо, во всяком случае, при росте сто семьдесят пять, остальным, кто повыше – приходилось сложней.
           Вот только лежать нужно тихо и не храпеть, чтобы не обнаружить себя перед условным противником: как перед дежурным офицером и дембелями, так и перед своими.
          Места мало, а так, как хочется спать в армии, знает только тот, кто бывал духом. (Это гордое звание молодой солдат носит в период от своей присяги до присяги следующих молодых).
          Но здесь не об этом, а о медитации.
Хотя так сладко, как спалось в том чулане, бывает редко.
          Впоследствии, если почему-либо было трудно заснуть, Зайчук использовал такой прием: визуализировал этот чулан, тогдашнее ощущение вечного недосыпа, и прекрасно выключался.
           В какой-то момент он проснулся и лежал, глядя в темноте на черную стену, которой, конечно же, не было видно, - во всяком случае, по ощущениям, - глаза были открыты.
Лежал долго, не шевелясь, чтобы не будить остальных, да и не хотелось как-то.
            Слышно было, как в туалете напротив капает вода, и вдруг на месте стены, он увидел ясную глянцевую глубину, и не понятно было только, снаружи эта глубина и темнота находится, или внутри.
           А затем все потерялось и слилось в одно, снаружи и внутри. От неожиданности, кажется, даже остановилось дыхание.
           Интересно, что бы увидел посторонний наблюдатель, если бы заглянул в чулан, непонятно был ли там Зайчук, пребывал ли он нигде, или же наоборот везде...
           К счастью таковых наблюдателей не оказалось, и тайное их убежище не было раскрыто еще долгое время. Даже странно.
Возможно, всех смущала близость текущего сортира и хлюпающая вода.
До конца зайчуковской службы трубу так и не починили, и следующие поколения бойцов все так же находили здесь отдохновение от трудов ратных в редкие счастливые минуты, может и до сих пор находят.
          Описывая мысленно это ощущение, Зайчук использовал следующий поэтический образ.
           - Представьте себе, друг мой, - говорил сам себе Зайчук, - что вы спешите в туалет изо всех сил, добегаете, рвете ручку заветной двери, - а там ... бесконечный звездный Космос... Красивый порядок...

          Тогда же он попытался выразить то, что увидел в этой трудно выразимой, с помощью слов глубине, - и получилось так:

... Когда тот, кто первый научился летать
Скажет, - Небо не в кайф, - я ухожу,
Когда ночь похоронит с факелом день,
И я в сотый раз не умру, -
Я возьму тебя прочь.
Туда, где мы станем жить.
Туда, где не бьется хрусталь.
Ты найдешь мне новое тело,
И будешь его любить,
Как свое.
А когда ты умрешь,
Я сойду с ума и сделаю вид,
Что прекрасно живу.
Но кто-то добрый откроет дверь, -
Вот они небеса.
Прости меня Город, я ухожу.

Мой звездолет плавно движется к звездам.
И тот, кто первый научился летать,
Возьмет меня вдаль.
Господи, я не знал, что так просто
Жить, когда не бьется хрусталь...

            
... А всего, казалось бы, мокрый чулан со спертым воздухом и течь в туалете напротив. И не пил, вроде бы, в тот день ничего такого, а вот, поди ж ты, - остановка мысли.
           Едрён батон.
Читта вритти ниродхах.


* * * * *

j. Ко́ан


Когда ты понимаешь, то ты живешь среди родни.
Когда ты не понимаешь, то ты всем чужой.

Тот, кто не понимает, живет среди родни.
А тот, кто понимает, - всем чужой.

          Много лет спустя, Зайчук ехал в метро, абсолютно не важно, зачем и куда, возможно, на одну из своих многочисленных работ, "для поддержания штанов", как он говорил, и эти строчки вертелись у него в голове с момента пробуждения.
            Все, что было законсервировано в голове и тихо ждало своего часа почти двадцать лет, постепенно вставало во весь рост и принимало форму. Он чувствовал, как меняется физическое тело, и почти ощущал, как меняют цвет тонкие тела, как перелистывается последняя страница прошлой, такой странной жизни, и захлопывается ее тетрадь. А новые чистые до белоснежности листы ждут, и он чуть-чуть медлил, наслаждаясь их пустотой и не желая прежде времени наследить в этой сверкающей пустоте, которая, как оказалось, им Зайчуком и является.
          Ощущение, что мутные грязные очки сняты с глаз, появилось как всегда неожиданно. Обычно, он их не ощущал, знал умом просто, что есть омрачения, выросшие из индрий и самскар (чувств и впечатлений), которые скрывают от нас нашу же истинную природу и не дают видеть мир, таким, каков он есть на самом деле.
Чувствуешь только, что эти очки были, когда на несколько мгновений или минут они исчезают.
          И вот, очки  исчезли, и лица у всех людей в этом битком забитом, дурно пахнущем вагоне стали милыми и родными, и что самое интригующее - знакомыми, как бы просто слегка подзабытыми. Так, вроде виделись когда-то, общались, может, служили вместе, если мужчина, или дружили, если девушка… Ну и что-то еще, если все остальные.
          Как же они все похожи на меня, - умилился Зайчук, - только хмурые очень.
         Он стал старательно улыбаться всем в вагоне, пытаясь показать, что он их узнал, что все это не беда и не проблема, ребята, - все, что у нас.            Ведь живем мы в прекрасной стране, с мягким ровным климатом, у нас есть крыша над головой, есть еда, и даже какая-никакая работа, раз все в метро в этот час, и в то же время нет ядовитых змей, скорпионов как в Азии, например, и нет землетрясений и цунами.
          Но даже если бы и были, о чем нам жалеть, чего бояться, и чем гордиться, - мы ведь точки восприятия всего лишь, а какие такие нерешенные вопросы в этот чудный понедельник могут быть у точки?   Не хмурьтесь, родственники мои дорогие...
          Ему вдруг показалось, что они все просто играют, и понарошку сделали такие суровые мрачные лица, чтобы разыграть его. Он с жадностью наблюдал за каждым, стараясь запомнить красоту любого движения, музыку каждого звука.
          Поверьте мне, что это было здорово. Волшебство сохранилось,  даже когда он вышел из вагона на нужной станции и увидел толпу народа, штурмовавшую единственный работающий эскалатор, на одной из центральных станций в час пик.
        "Отблеск самадхи", - подумал Зайчук, где-то слышанной фразой, - и все, - состояние сразу исчезло.
Ну, ничего, зато все понял, - думал он.

Когда ты понимаешь, то ты живешь среди родни.
Когда ты не понимаешь, то ты всем чужой.

Тот, кто не понимает, живет среди родни.
А тот, кто понимает, - всем чужой.
А вы все поняли?

          Вторая часть этого коана настолько легка для восприятия, что даже не требует состояния самадхи J.
Любой, кто занимается практиками самосовершенствования, и кого не до конца понимают и одобряют в этом близкие и далёкие люди, прокомментирует не хуже меня.
          А вот и просто, рацио, - раздумывал Зайчук дальше над этой темой, расположившись в сиддхасане в удобном кресле, в котором, кажется, ему следовало заниматься продажами то ли китайских тапочек, то ли, - опять же китайских, - тепловых насосов, - он не всегда обращал на это внимание.
           Недавно читал в одной фантастической книжке, как рассчитать, что все люди братья. Там было так: если допустить, что сто лет – это четыре поколения людей, значит тысяча - это сорок поколений.
           Если представить пирамиду, где человек – вершина, под ним окажется сорок этажей, каждый из которых, предыдущее поколение.
          На сороковом этаже два прямых предка, отец и мать, у них четыре прямых предка на тридцать девятом, - две бабки и два деда, а прабабок и прадедов на  тридцать восьмом этаже - восемь. Поколением раньше у каждого из нас было 16 предков, до этого – 32, 64, 128, 256, 512, 1024, 2048…
            То есть двадцать поколений назад, пятьсот лет тому назад, у каждого из нас было 1 048 576  - вот столько предков. Продолжая в том же духе, получаем цифру  1 099 511 627 776 , тысяча сто миллиардов предков у каждого из нас должно было бы быть тысячу лет назад.
           Зайчук задумчиво пощелкал калькулятором, - цифры давно уже не помещались на экране бухгалтерского "ситизена", и сделал погромче Кришну Даса, вдохновенно прославляющего Шиву в медиаплейере.
           А если заглянуть вглубь еще на тысячу лет, то пирамиду  предков никакими цифрами выразить будет нельзя. - Скомканный лист формата А4 полетел в корзину для бумаг. - На земле не могло существовать такого количества людей, поэтому, у большинства народов, было принято вести родословную только по мужской линии, чтобы хоть что-то зафиксировать.
          Но если учитывать одновременно и мужскую, и женскую линии, то никакую, более-менее приличную родословную не удастся, не только записать поименно, но даже и выразить цифрами. И станет ясно, что все люди находятся в той или иной степени родства.
          Если же задуматься над этим вопросом глубже, можно предположить, что каждый из нас неоднократно воплощался как свой собственный предок, предок своих знакомых, друзей и врагов. Недаром, в буддизме принято считать, что каждое из живых существ, в каком-то из воплощений являлось нашей матерью. Учитывая невообразимую протяженность нашего существования, - может быть, оно и так…
          "Эка, меня понесло", - подумал Иван, и решил остановиться и поделиться с кем-либо своим сегодняшним открытием. Зашел в почту и отправил послание в одну из гугл-групп, в которой, отдавая дань социуму,  состоял.


--- Исходное сообщение ---
9.31 Ivan Zaychyk
Только что ехал в метро и понял, что в вагоне все мои  родственники.
Такие серьезные. :-((


:)) на самом деле вагон был пустой,
 - ответил  пользователь Ruslan в 9.33 ;

да, собственно, и вагона то не было....и даже Ивана....:)),
 - сказала Таня  Аgni-Surja в 9.38 ;

Ом. Я смотрю, вы уже все и просветлели там в Городе :),
 - сказал Ukryogin в 9.45 , пребывающий в уединенном горном ретрите.

          Счастье - это когда тебя понимают, - улыбнулся Зайчук чему-то своему и выключил почту, - для поддержания штанов нужно было продать несколько пар тапок или китайских насосов, - это еще предстояло выяснить.



* * * * *

k. Далай-лама


          Дома темно.
Не потому, что ночь, а просто дождь идет за окном.
          Ночь прошла, и на рассвете Зайчук без сна лежал в своей постели, рядом тихо посапывала жена, а под окном в кроватке - белобрысая дочка, и он вспоминал разные моменты из прошлого, которые произошли так давно, и так долго не давали о себе знать, что казалось, все это было не с ним.
          Вот, например, вдруг вспомнил, как к ним в школу приезжал Его Святейшество XIV Далай-лама Тензи́н Гья́цо.
          Из того, что он говорил, Зайчуку удалось понять и запомнить немного, - (английский он не любил, - неприятный суконный язык, то ли дело, испанский или тибетский), - только то, что существует два способа отношения к жизни:
          Жить, думая, что "если я все раздам, - что же я оставлю себе?" Или же, - "если я все оставлю себе, то, что же я смогу отдать?"
          Защитник веры говорил об этом хорошим низким голосом, и Зайчука охватило удивительное спокойствие. Лекцию почему-то организовали в кабинете физики на третьем этаже, впрочем, он был достаточно просторным. Дело происходило летом, и в актовом зале шел ремонт,  поэтому, людей было много, но не чрезмерно, и Зайчук без труда пробрался поближе к Его Святейшеству Океану мудрости и сидел рядом в ваджрасане (хотя тогда  еще и не знал этого слова), пока тот отвечал на вопросы ребят и учителей.
          Затем все фотографировались, и Зайчук стоял слева, совсем рядом и даже касался плечом коричневой мантии воплощения Авалоките́швары (Будды Сострадания) на Земле, чувствовал тепло его плеча, и думал, каким громадный запасом благочестивой кармы, оказывается, он, Зайчук, обладает, и не переставал изумляться состоянию глубокого покоя, не покидавшего его все это время.
          Фотографии почему-то не получались, - сделали несколько попыток и бросили.
           Зайчук настолько погрузился в состояние шинэ (глубокого спокойствия), что даже не сумел расстроиться по этому поводу. Свой загодя приготовленный вопрос о том, почему государственные законы ставят во главу угла вопрос о том, насколько преступно то или иное прегрешение, вместо того, чтобы думать, насколько греховно то или иное преступление, он так и не задал. Его поразили слова Далай-ламы о том, что в тибетском языке вообще нет слова "виноватый". Ближайшее по значению слово означает "разумное сожаление, приводящее к решению поступать по-другому".
Иван настолько погрузился в размышление над данным фактом, показывающим удивительную мудрость тибетцев, что не заметил, как Его Святейшество стал прощаться и в заключение сказал:
          "Каждое утро, как только вы просыпаетесь, подумайте, – сегодня мне посчастливилось проснуться, я жив, у меня прекрасная жизнь и я не собираюсь потратить ее впустую.
          Я буду использовать всю энергию для своего развития, я буду дарить людям свое сердце, я достигну просветления, чтобы нести пользу всему живому на Земле.
          Я не буду выходить из себя, буду думать о других только хорошее, я постараюсь быть полезным для других настолько, насколько смогу ".
          Зайчук слушал внимательно, он хорошо помнил слова своего мудрого маленького друга старины Че, которые тот произнес в их первую встречу, о том, что следует принимать любое малейшее слово или знак, исходящие от учителя, как подобает, а именно, как если бы это было бесценное скрытое сокровище, существующее только для тебя.
          Когда проводили высокого гостя, Иван, вышел из здания школы, размышляя о референдуме среди буддистов всех стран, который задумал объявить Далай-лама, касательно своей будущей реинкарнации, с тем, чтобы помешать китайцам взять и этот вопрос под свой контроль, и на крыльце столкнулся со своей женой. Они сели в маршрутку, желтый "Богдан" и не спеша покатили по одной из центральных улиц.
          Мимо по тротуару в обе стороны шли люди, и в какой-то момент, одна женщина, затем вторая, сошли с тротуара и пошли по стенам домов, перпендикулярно земле, не меняя походки и не прилагая, ровным счетом, никаких усилий. Зайчука это слегка насторожило.
          - Тебя ничего не смущает? - Спросила жена. Иван чувствовал какой-то подвох и не знал, что ответить. - Ну, ничего не смущает? - Повторила жена. Маршрутка остановилась.
          - Ты хочешь сказать, что мы... спим?!!! - Он громко завопил и бросился обнимать жену, начал прыгать, - мысль о том, что они видят сон, вызвала у него, почему-то, бурный восторг, хотя, даже во сне он помнил о том, что так вести себя не нужно.
          Естественно, тут же осознанность сновидения была утрачена, и он снова сполз в разноцветную обыкновенность сна, про работу, политику и что-то еще…
          А в доме темно.
Не потому, что ночь, а просто дождь за окном.





* * * * *

l. Город Э́до


          Никогда не видел таких огромных собак как Сэм.
Сэм - алабай. Среднеазиатская овчарка по-нашему.
          Полное имя Самурай. Это и не удивительно, - его хозяин, - большой поклонник айкидо, альпинист и бывший пограничник - друг Зайчука Ким, с которым они дружат тысячу лет, - и сто последних из них не виделись.
Это не мешает им общаться так, как будто расстались только вчера. 
                Дороги разошлись, когда сначала один, потом второй отправились в армию. Потом разные города,и много чего ещё, но по прошествии лет опять встретились, и снова были интересны друг другу.
         Зайчук увлекся учением Будды и сознанием Кришны, у Кима был период Кастанеды, а после оба нашли свое, хотя обоим было за тридцать: один - йогу, второй айки, и оба сошлись на почтении к дзену.
           Ким любит всякие японские штуки, и чтобы все было немного больше чем нужно, - широкая душа, вот только с собакой перебор, по-моему, вышел, - это не пес, а реальный саблезубый медведь, хорошо, что плюс-минус воспитан.
          Когда они только познакомились, тысячу лет назад, Зайчуку казалось, что большего эгоиста, чем Ким, встретить вряд ли удастся, но потом понял, что человек просто не представляет, что кому-то может нравиться что-то, кроме того, что нравится ему, и поэтому может, иногда, насильно причинить добро, а парень он крепкий. Тем, кто рядом нужно просто слегка подвинуться и сильно не париться по этому поводу.
          "Если какая-нибудь машина забрызгает меня, проезжая мимо и не скроется, конечно, я могу свернуть водителя в бублик, но одежду это не спасет, и потому победителем я буду считать себя только, если удастся уклониться от брызг". - Когда Зайчук услышал эту фразу впервые от Кима, он был поражен, и сразу круто переменил свое к нему отношение.  
Есть еще поговорка такая про быструю дружбу, которая так же быстро и заканчивается, не помню точно, как она звучит, но Зайчук неоднократно проверил ее на опыте и понял, что поговорка эта сбоев не дает.
          Хотя, казалось бы: подобное притягивает подобное, и почему бы и дальше им рядом не сосуществовать, ан нет, все не так просто.
          Теперь Ким, отец двоих детей и глава семьи, свой день начинает так: выполняет двадцать четвертую утреннюю форму тай-цзы, громко шумит и сморкается в ванной,  и перед тем как выпить апельсинового сока, громко произносит:

О Великий Дух, я прошу тебя сегодня помочь мне быть скромным.
Позволь мне провести день, слушая.
Помоги мне не хвастать и не болтать.
Помоги мне сегодня не делать того, что требует внимания или одобрения окружающих.
Я отвечаю только перед Тобой, О Великий Дух.
Ты скажешь мне то, что мне нужно знать.
Позволь мне изучать уроки своих старейшин.
Позволь мне учить детей примером.
Сегодня позволь, чтобы мои слова не расходились с делом.

          Зайчук присоединяется к нему, и утреннюю молитву индейского вождя, которой их когда-то научил маленький инопланетянин, они заканчивают вместе.
          Да, сколько в свое время веселых и странных вещей они натворили вдвоем, и в компании единомышленников. Как говорится, есть, что вспомнить, только не все следует рассказывать детям, которые, к слову, растут на глазах.
           Всему, видимо, свое время: разбрасывать камни, накапливать опыт, и собирать их, раздавая накопленное.
           И греческий «грех», всего лишь «непопадание в цель», стало быть, «согрешить» значит промахнуться мимо высшей цели.
          В прошлом году в день рождения Ким сломал себе шею, прыгая в озеро с тарзанки. "Не тем ударился об воду дурачок" - так он шутил через две недели, а тогда, сразу,  врачи думали, что 50*50, - летальный исход или инвалид.
           Но через пару недель, когда Зайчук, подчиняясь ясному сигналу из информационного пространства Вселенной, семьей нагрянул в гости, он уже бодренько двигался в забавном воротнике, изображая Робокопа, по несколько часов в день, правда от прежнего богатыря осталась чуть-половина и одежда висела, как чужая.
           "Раньше, когда я много времени проводил в нирване...", - так теперь он часто начинал какой-нибудь рассказ, и может быть имел на эту гиперболу некоторое право, видать, что-то он там видел в те два дня, которые провел без сознания. Пока  и поговорить толком некогда было,- трудно стало остаться наедине друзьям, с учетом жен, детей и собак.
           Ничего, будет еще, Дай Бог, гнуть пятаки руками, хотя, похоже, ему было показано, что и руки и пятаки созданы не для этого.

          Когда-то давно, в Святогорске, Ким, на ночь глядя, явился на остров, на котором его уже целый день ждали Зайчук и компания, - его узнали по громкой песне про палача, далеко разносившейся в осенней тишине над водой, - он переходил реку в брод. И затем, наскоро перекусив, что было, потащил всех в пещеры.
          Как добирались туда и обратно, в кромешной тьме по скалам, а также о восемнадцатом способе спасения в горах с помощью ноги, который Ким несколько раз продемонстрировал на примере постоянно съезжающей вниз Юльки, и один раз съехавшего в обрыв Зайчука, можно было бы рассказать в другой истории.
          Может быть когда-нибудь и расскажу. Здесь хочу вспомнить только, как проблуждав около часа в пещерах, (они не очень глубокие, так как вырыты вручную средневековыми монахами в мягком известняке, - но без источников света в полной темноте, их вполне хватает для возникновения состояния), все выбрались наружу.
          Космос - красивый порядок...
           Таких звезд как тогда, могучих и ярких, Зайчук не видел никогда, ни до, ни после, даже на Аэродроме, - абсолютно круглой огромной поляне в лесу у слияния двух рек: Оскола и Северского Донца, куда специально по ночам ходили сквозь густейшие заросли, за состоянием, - наверняка, место силы.
          Так вот, как раз тогда, в момент выхода из пещеры, который случился внезапно, Зайчук впервые осознанно ощутил состояние остановки мысли.
          Если бы его не расшевелили и чуть ни силком, потащили обратно в лагерь на остров, он, вероятно, сидел бы там до сих пор.
Постепенно прославился бы как аскет-садху, православного толка, - потому как пещеры рыли монахи, вокруг собирались бы ученики и паломники, жаждущие посидеть у лотосоподобных стоп учителя, и не надо было бы каждый день тащиться в надоевший офис и париться над десятком ненужных вещей, и все могло бы сложиться совсем иначе...
          Но Ким тогда грубо прервал состояние сатори, и в этом Зайчук его упрекал сейчас, раскачиваясь в гамаке, растянутом между двумя неизвестными ботанике деревьями, во дворе у друга.

          Исполнив свой кармический долг, - Зайчук сам не понял, что же он такого сделал, но чем-то здорово помог Киму, которому тогда было, откровенно хреново. Повспоминав всласть в кругу старых друзей славное прошлое: мудрого Че, веселые походы на байдарках и без, пещеры, рок-н-ролл, и всю 48-ю параллель, и толком так и не поговорив о важном, но понимая, друг о друге все, Зайчук возвращался домой в свой Старый Город, - являясь, по собственному определению, субъектом, глубоко интегрированным в социум.
          К любимому преподаванию йоги, многочисленным работам для поддержания штанов, книгам, которые читаются и, иногда, пишутся, а также к разгадыванию  пелевинско-гребенщиковских коанов, взятых,  словно,  из его, Зайчука, жизни.
          Он катил на верхней полке, внизу щебетали супруга и дочь, решая глобальные проблемы, на своем, двоим понятном языке, а Зайчук размышлял над тем, что йога едина с основными религиями в своем стремлении нести добро, но есть и отличие. Йогин по-доброму относится ко всем живым существам не потому, что ждет покровительства каких-то сверхъестественных существ, и не пытается выглядеть лучше в глазах Бога, рассчитывая на попадание в рай. Ну и, конечно же, не в своих, ожидая наград человеческих, а  живет в согласии с Тем, поступая согласно естественному ходу событий.
        
          Слова сами складывались в строчки, которые оставалось только запомнить, а добравшись, домой записать:



Город Э́до.
За дымом птицы и облака.
Утро.
Так хотелось тебя поцеловать в ответ.
Жена моя, хорошо ли тебе спалось
на ложе из тростника?
Ведь дом, - это место,
Которого у нас с тобой пока нет.
Друг, такой же, как прежде,
но чем-то другой и худой,
Режет арбуз.
Дар Орла – просветление может в секунду прийти,
Если чувствовать ритм, –
наплыв быстрых и медленных волн.
Внутренний слух –
главнейшая штука на этом пути.
В городе Эдо
сегодня, багровый закат.
Отражению солнца
легко потеряться в прозрачном оконном стекле.
И на мокром песке
скроют  тени следы самураевых лап. 
И все будет  так,
как должно быть на этой земле...

Всем спасибо.
Берегите себя.
Омм. Намасте.

 48-я параллель - Город Эдо
1995  - 2011.

1 комментарий: